Алхимия как феномен культуры (Рабинович, 1981)

Алхимик.

…Алхимия в контексте европейской средневековой культуры есть неповторимая культурно-историческая реальность, паракультурное явление по отношению к магистральной культуре средневековья. Располагаясь между оккультным теоретизированием и химико-техническим имитирующим ремеслом — таково генетически определенное место алхимии в позднеэллинистической культуре, — алхимия предстает особой деятельностью — синтетической, космоссозидающей. В таком срединном положении алхимик как бы решает главную проблему творческого средневековья о соотношении духа и плоти, которая в его конкретной химической практике переформулируется как проблема тождества оперирования с веществом и размышления по поводу вещества. Алхимия — это понятийно-чувственный опыт средневековья. Созидается специфический алхимический объект для размышлений, но объект, нацеленный на эмпирию.

В недрах алхимии, казалось бы, формируется еретический по отношению к средневековью, соперничающий с богом, в некотором смысле возрожденческий тип личности.

Крушение алхимического герметизма оказывается возможным лишь в результате взаимодействия средневековой культуры и ее паракультурной периферии. Но именно это взаимодействие и есть проблема, коренящаяся в парадоксальности алхимии как средневекового

[132]

способа существования в средневековье форм иных культурных преданий, ставших средневековыми, но помнящих о своем несредневековом существовании.

Алхимия — «декаданс» канонического средневековья. Именно поэтому на всем алхимическом текстовом пространстве могут быть выявлены основные трудности «ортодоксального» средневекового мышления, скрытые в официальной культуре. Характерные же черты средневекового мышления в алхимической деятельности оказываются выраженными в окостеневших, вырожденных формах. Алхимия запечатлевает и детство, и дряхлость культуры средних веков, выступает постоянным критиком средневековья, суля при этом возрожденческое обновление 1. Алхимия — и начало, и конец средневековой культуры, ее рождение и вырождение. Средневековье «алхимизируется». Алхимия официализируется в средневековой культуре.

В самом деле: как будто доказана окраинная, периферийная по отношению к магистральному средневековью природа алхимии. Алхимия — оккультный вариант этой культуры, но такой, однако, вариант, в котором сполна засвидетельствованы скрытые возможности средневекового мышления. Коль скоро это так, то алхимия предстанет таким именно «вариантом», с помощью которого и только с его помощью приотворится интеллектуальный Сезам магистрального средневековья. И тогда — инвариантный вариант? Но как же алхимия— казалось бы, несредневековое культурно-историческое и идеологическое образование — уживалась со средневековьем в формах этого же средневековья, способствуя преобразованию и его, и самой себя: средневековой культуры через ренессансную в культуру Нового времени, а себя — через ряд опосредований в химию как науку, химическую технологию, науко-учение XVII века, бесплотный околонаучный оккультизм послевозрожденческих и новых времен или экзотический мифологический сюжет, освоенный художественным сознанием тех же времен? Таковы очевидные исторические последействия алхимии.

Алхимия, паракультурная периферия христианского средневековья, как будто выпадает из средневековой культуры, но тогда можно потерять ощущение средневековой сущности алхимии, представив алхимика почти гуманистом Ренессанса, почти химиком Ново, го времени, почти рабом золотого тельца, способным в этой своей золотогорячечной алчности стать зачинателем потогонного капиталистического производства — то есть оторвать алхимию от ее сред-

_____

1. «Краеугольный философский камень преткновения у Христа за пазухой...». Предельное смешение речевых пластов. Словесная нелепица. Застольная шутка об алхимии. И все же... точно угадываемый Момент истины. Тайная алхимическая периферия, пограничный столбик, о который споткнулось христианское средневековье.

[133]

невекового историко-культурного контекста. Но разве не так посту, пали историки химии, интерпретируя на химический лад алхимию?

Распространенный подход историков химии к алхимии сводится к следующему. Современная классификация естественных наук включает и химию. Именно эта классификация кажется настолько несомненной, что без обсуждения переносится на прошлые эпохи, в том числе и на средневековье. В качестве «химических» отраслей знания в эту эпоху историки химии видят химическое ремесло и алхимию, игнорируя при этом принципиально иной тип классификации природопознающих наук в средние века, в составе которых химикоподобные знании включены и действуют иначе, нежели химия в составе новой науки. Именно на этом этапе рассуждений происходит аберрация исторического видения, при которой алхимия понимается как химия (с большей или меньшей степенью сходства с нынешним состоянием этой науки): алхимия — лженаука, алхимия —- начальная пора химии, алхимия — «сверххимия» (у хемооккультистов). Берут лишь часть алхимии, а именно ее эмпирический фундамент, внешне совпадающий с химическим ремеслом. Произведя такую операцию, историк химии легко видит ряд совпадений алхимической или химико- ремесленной эмпирии с эмпирией научной химии или научной химической технологии. Алхимические же теории прямо не совпадают с теориями научной химии. Позитивно настроенные умы их попросту не учитывают и заодно приписывают все эмпирическое знание, накопленное к XVlI—XVIII векам, химическому ремеслу. Более умеренные готовы разделить эти достижения между химическим ремеслом и алхимией. Модернизаторы идут еще дальше, перетолковывая на химический лад всю алхимию вместе с ее теориями, которые без особого труда можно перевести на язык современных теорий. Совершенно особый алхимический способ вйдения вещества и оперирования с ним безвозвратно исчезает. К этому есть определенные основания, таящиеся в синкретической полифункциональной природе самой алхимии. Однако эти заблуждения, ставшие в какой-то мере предрассудком, — лишь следствие крупного методологического просчета, суть которого в том, что алхимию рассматривают вне контекста средневековой культуры (и науки), вне специфически средневекового способа вйдения мира. Но, вырванная из исторического контекста, алхимия перестает быть алхимией, легко становясь тем, что в ней ищут. Таков механизм «химической» модернизации алхимии.

Отрыв золотоискательской функции алхимии от духотворческих притязаний христианского средневековья ведет к иному типу модернизации алхимической деятельности, согласно которому в алхимии видят и находят предпосылки революции в науке Нового времени; начало капиталистических отношений. К. Маркс в «Капитале», анализируя денежный обмен как обращение товаров, приводит слова

[134]

Колумба из его письма с Ямайки: «Золото — удивительная вещь! Кто обладает им, тот господин всего, чего он захочет. Золото может даже душам открыть дорогу в рай» 1. Здесь Маркс указывает на связь золота как панацеи от материальной ущербности с духовными исканиями человека, преломленными через призму практических результатов («дорога в рай»). Еще шаг — и золото становится преобразователем всего, что с ним соприкасается. «Так как по внешности денег, — продолжает Маркс, — нельзя узнать, что именно превратилось в них, то в деньги превращается все: как товары, так и не товары. Все делается предметом купли-продажи. Обращение становится колоссальной общественной ретортой, в которую все втягивается для того, чтобы выйти оттуда в виде денежного кристалла. Этой алхимии не могут противостоять даже мощи святых...» 2. В золоте (деньгах) стираются качественные различия вещей. Оно, золото, — радикальный уравнитель. Иначе говоря, при капитализме оно — философский камень, на деле осуществляющий всеобщую трансмутацию. Не случайно Маркс прибегает к алхимической терминологии. Если, согласно Марксу, современное ему общество приветствует золото, воплощающее сокровеннейший жизненный принцип, то античное общество ругает золото, ибо на него размениватся весь экономический и моральный уклад его жизни 3. Посредине — средние века, в которых золото (в том числе и алхимическое) занимает соответствующее ему место, уравновешенное местом, где помещается дух в христиански-средневековом его смысле. Как только дух как дополнение к золоту-веществу скрадывается, появляются антиалхимические («антиденежные») инвективы Ронсара, Бранта, Эразма...

Сходные мысли находим у Маркса во фрагменте «Власть денег в буржуазном обществе». В этом тексте Маркс интерпретирует золото (деньги) как средство метаморфозы человека, «всеобщего извращения индивидуальностей», «братания невозможностей» 4. Мир навыворот. Всеобщее смешение и подмена. Золото (деньги) — «химическая сила общества» 5.

Марксов анализ помогает увидеть, как происходит фетишизация понятий, их извращение. А это необходимо, в частности, и для понимания средневековой алхимии. Алхимию, если следовать за Марксовым образом, можно представить как номиналистически-реалистический парафраз товарно-денежных отношений домонополистического капитализма. В свою очередь, анализ товарного обращения, дан-

_____

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 142.

2. Там же, с. 142.

3. Там же, с. 143.

4. Маркс К., Энгельс Ф, Из ранних произведений. М., 1950. с. 616—620.

5. Там же, с. 618.

[135]

ный Марксом, позволяет прояснить вещно-понятийный статус самой алхимии, подвигнувшей в числе иных социокультурных реальностей к радикальной исторической трансформации средние века — эту более чем тысячелетнюю удивительно устойчивую и консервативную культуру. Изымание злато-сереброискательской идеи — центральной в алхимии — из контекста средневековой культуры, казалось бы, «обалхимичивает» все; золото и впрямь становится всесильным магистерием. Все вещи мира участвуют в алхимической трансмутации. Алхимическая утопия как бы осуществляется. Но именно в силу этого алхимия перестает быть, оборачиваясь началом... капиталистической эпохи. Таков механизм «общественно-экономической» модернизации алхимии.

Вырванная из контекста средневековой культуры алхимия может предстать почти новой химией, а алхимик — человеком с ренессаксным, более того, буржуазно-индивидуалистическим мироощущением.

Алхимия — паракультура, но средневековая паракультура, включенная в христианскую средневековую культуру как исторически неповторимое целое.

Каков же механизм этого включения? Несмотря на мировоззренческие притязания алхимии, созидающей собственный космос в подражание христианскому мироустройству, главное дело алхимика — златоделие (пусть не всегда в прямом смысле). Во всяком случае, практика во имя достижения благоденствия на Земле. Философский камень существует для трансмутации неблагородного металла в благородное золото, для создания эликсира долголетия, здоровья, вечной жизни — царства благодати. Алхимия — гигантский философский камень, обращающий неблаго в благо. Философский камень — в цель, и средство. Золото — и цель, и средство. Алхимический космос— цель, золото — средство (и наоборот). Но — повторим—в любом случае это практика, практика во имя земного— материального и морального — блага. Дух остается по ту сторону алхимии. Он — цель и объект «официального» средневековья. Таким образом, алхимическое золото — гипербола духовного, материальное подражание духовному, искаженному в кривом алхимичеком зеркале. Гигантская антитеза к духовности христианского средневековья.

Акцент на практику в алхимии и акцент на дух в магистральном средневековье не подлежат сомнению. Акценты эти — разноименные полюса исторически определенной культуры. Они — взаимодополняющие части в целостной средневековой культуре.

Алхимия — посредник меж средневековым ремеслом и средневековым теологическим умозрением. Но от этого алхимическая деятельность не становится деятельностью ненастоящей. Она — гипертрофированный образ этих двух составляющих средневековой деятель-

[136]

ности. Причем это не делает ее бутафорской, ибо средневековое ремесло тоже двойственно: дерево, обретшее форму изделия в руках средневекового краснодеревщика, одновременно и похоже, и не похоже на дерево. Равно и алхимическое золото еще похоже на ржавое железо, но уже и не похоже на него. В этом его положительное отличие от золота природного. Алхимическое золото рукотворно; оно есть результат творения алхимика-демиурга, хотя всегда остается как чаяние. Так практика оборачивается духом. Напротив, алхимический «дух» «Изумрудной скрижали» становится вещью-средством для осуществления практических трансмутаций, обеспечивающих благо для тела и для души.

К. Маркс в «Экономических рукописях 1857— 1859 годов», ис-следуя исторический процесс возникновения капиталистических производственных отношений, характеризует ремесленный труд докапиталистических формаций (речь идет о ремесленниках средневековых городов) как труд, который «наполовину искусство, наполовину самоцель» 1. Такой труд, по Марксу, — пока еще собственный труд работника, определяющий развитие односторонних способностей работника 2. «Ясно, что там, где отношение работника является собственностью на орудие труда, там в действительном процессе труда орудие представляет собой только средство индивидуального труда; искусство сделать орудие действительно своим собственным, овладеть им как средством труда выступает как особое мастерство работника, утверждающее его собственником орудия» 3. Уникальный характер изделия средневекового мастера неотделим от средства труда как собственности мастера. Но обретение средства труда как собственности и есть средневековое мастерство-ремесло. Философский камень, ставший средством труда в трансмутационной практике алхимика, есть в некотором смысле сам алхимик, трансформирующийся в бога. Средство, вочеловечившись, становится целью; цель, приобретая вид изделия-вещи, становится средством. Средневековое ремесло уникально, хотя и глубоко корпоративно (и в этом смысле «серийно»). Если средневековое ремесло таково по внутреннему своему устроению и назначению, то ремесло алхимика наглядно таково.

Но попробуем понять алхимию как средневековую химию.

Алхимия — это прежде всего практическое златоделие, в формах и терминах которого осуществляется духовная цель (она же и средство) строительства космоса. Космостроительство в некотором роде тождественно самостроительству. В этом смысле алхимия есть реализация ремесленного идеала (неотделенности живой способнос-

____

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 487.

2. Там же, с. 488.

3. Там же, с. 490.

[137]

ти производителей от форм бытия, содержания и возможностей орудия их труда). Вместе с тем сам космос мыслится как вещь-средство, и поэтому даже эта чисто «духовная» цель тоже глубоко практична. Однако алхимическая практика — практика лишь при условии дополнительной противопоставленности официально-средневековому умозрительному природознанию. Итак, «духовное», «теоретическое» природознание магистрального средневековья и вещественная, «экспериментальная» алхимия. Вне этого противопоставления нет и алхимии. Стоит оторвать опытную алхимию от умозрительного природознания — и алхимия как историческая реальность перестает существовать. Тогда-то и легко увидеть в алхимии (уже не в ней!) прямую предшественницу научной химии, химической технологии или вовсе ничего не увидеть.

Между тем теолого-теоретическое природознание магистрального средневековья при внимательном рассмотрении оказывается резко разделенным на схоластику и ремесло. Алхимия же (вновь обратимся к рецепту Рипли) в парадоксальном виде схватывает это средневековое природознание в его целостности, ориентируя его на земные практические дела, не ведая при этом специфически средневековой оппозиции схоластики и ремесла, как бы осуществляя их единение. [Схоластика груба, ремесло пустотело, а значит, нет (?) ни того, ни другого.] Однако это единство (или его отсутствие?), сталкиваясь с миром веществ, ждущих превращений, тотчас раздваивается на декоративный, пустотелый опыт (но опыт!) и приземленную, вещную теорию, данную в виде примеров-рецептов. Именно в этом и состоит принципиальное отличие алхимической «химии» от химии Нового времени. Алхимия — существенная составляющая «химической» картины мира в средние века, особая «схоластико-ремесленная» деятельность, противостоящая схоластике и ремеслу магистрального средневековья. Результат их взаимодействия, возможно, и есть химия XVII—XVIII веков. Тогда алхимия в каком-то смысле — алхимическое прошлое химии; химия же — химическое будущее алхимии.

Таким образом, определение алхимии как средневекового способа существования в составе средневековой культуры несредневековых культурных форм должно быть преобразовано. Алхимия — это способ существования в составе средневековой культуры гипертрофированно-средневековых форм. Паракультурная природа алхимии и есть гипертрофированно-средневековая ее природа со всеми сопутствующими следствиями. Если верен этот контурный образ алхимии, тогда можно предугадать пути синхронных и диахронных культурных и межкультурных взаимодействий алхимии в собственном своем историческом бытие.

В самом деле, алхимия как пародия на официально-средневековую духовность и сама средневековая духовность живут в единой

[138]

средневековой культуре, ведут напряженный взаимопреобразующий диалог. Из предшествующего ясно, что алхимия — «кривозеркальный» образ магистрального средневековья. Но и средневековье, глядясь в кривое алхимическое зеркало, слегка подправляет свой образ. И так многократно. Вплоть до полного... отождествления. В результате и то, и другое становится взаимно иным, свидетельствуя о новом времени, новой культуре, новой науке. Напряженное синхроническое взаимодействие алхимии с культурной метрополией средневековья выявляет возможности диахронических взаимодействий. И тогда алхимия выходит на перекресток культур, обещая ренес- сансное обновление средневековой культуры, ускоряя это обновление. Исследование же диахронических мутаций вновь переводит проблему в сферу синхронических взаимодействий. Двойственный характер взаимодействия алхимической периферии с «официальной», «канонической» средневековой культурой.

Алхимия — часть средневековой культуры и только в качестве составной части этой культуры и существует. Обретая самостоятельность целого, алхимия перестает существовать. Но стремление части стать целым — налицо. То же можно сказать и про магистральное средневековье. В чем здесь дело? — Понять часть как целое, а целое как часть; при этом ясно отдавать себе отчет в невозможности статически зафиксировать то и другое вне исторического становления — разрушения; иначе говоря, понять алхимию как пародийно- выразительный полюс средневековой культуры. Напротив, понять алхимию как целое — это значит понять уже не ее, а то, что исторически возникло впоследствии (научную химию, химическую технологию и прочее), или —по аналогии — понять неалхимическое средневековье как Ренессанс, Новое время и прочее, то есть уже не средневековье и не алхимию.

Максимальное бытие оборачивается максимальным же небытием. Большой текст алхимии убедительно свидетельствует об этом.

Именно так устроена и именно так живет сама алхимия в ее противостоянии магистральному средневековью. Именно таким неповторимо средневековым образом. Пусть об этом расскажут тексты.

Муки с помощью огня, погружение в бесформенность с последующим обретением совершенной формы. Утрата всякого облика — возврат к золотоносному, венценосному, нетленному облику. От мертвого бескачественного черноцвета к высококачественному златоцвету. От крайнего унижения к наивысшей славе. Последнее истлевание ради последнего нетления. Черные монашеские одежды — белое и золотое сияние будущего века (черноцвет — златоцвет). «Истязание» огнем. «Горнило испытаний». Страдание. Все это христиански переосмысленные вариации Ветхого завета. Алхимическое

[139]

золото как эмблема христианского мученичества. Василий Валентин учит: «Подобно тому, как Христос, свободный от грехов, умер за грехи мира, так беспорочное золото, удивительным образом выдерживающее пробы, умирает за своих несовершенных и больных братьев и сестер и снова, восставая в великолепии, освобождает и растворяет их в вечной жизни». Только став ничем, золото (бывшее железо) становится всем. Цветок, восставший из пепла. Воскресший бог. Мало быть серебром и мало быть золотом. Даже им предстоит пройти путь мученичества и надлежит принять муки по имя... Вслушайтесь и всмотритесь: прежде чем венчать золото и серебро и допустить возлюбленных до брачного ложа, согласно алхимической доктрине, надо их отмыть ото всех грехов, врожденных и приобретенных. Для каждого в отдельности готовят по теплой ванне, ибо слабая женщина не перенесет едкости мужской ванны. Ведь мужскую ванну приготовляют из сурьмы. Что же до женской ванны, то Сатурн укажет, какою ей быть. Таинство брака. Погибель. Воскрешение. Торжество жизни попранием смерти смертью же. Совершеннейшая, «химически чистая» белизна.

Небытие духа (и потому бытие мирского) в игре алхимических метаморфоз оборачивается через духовное небытие подлинным бытием духа. Такое становится возможным лишь благодаря двойственной природе как магистрального средневековья (содержащего и одухотворенную практику), так и алхимической периферии средневековой культуры (содержащей заземленное, мирское духотворчество).

Однако индивидуалистический пафос адепта герметического искусства ослабляет томление по богу. В алхимии в последнем счете оказываются снятыми и коллективно-индивидуальное приобщение, и неподатливое растворение во всеобщем субъекте—боге, и мучительное обретение себя как личности. Алхимия жестче, самонадеянней. Но так же незыблемы и неприкосновенны словно отлитые на века алхимические тексты, в точности соответствующие алхимическому делу, отмеченному гордым именем — Scientia immutabilis (Наука непреложная), присвоенным алхимии ревностными ее служителями.

Сама же паракультурная алхимическая деятельность, взятая целиком, — грандиозная вещественная, материально-предметная антитеза одухотворенному магистральному средневековью.

Соединить вещь и имя, осуществив тем самым единение средневековой схоластики и средневекового ремесла, — пустяк для адепта алхимического искусства. Алхимик говорит: «Возьми, сын мой, две унции ртути и три унции злости...». И не только говорит, но в берет. Правоверный средневековый мыслитель этого не может. Чудо преображения — дело бога. Алхимик преобразует—пусть в ча-

[140]

яниях — ржавое железо в немеркнущее золоте с помощью чудодейственных, хотя и вполне реальных, процедур, но и с помощью философского камня. В результате: совершенное золото, вечная жизнь; земное — не райское! — благоденствие. Материальный парафраз одухотворенного средневековья. Чудо противостоит обыкновенному превращению веществ; мастер частных изделий — изготовителю золота; строгий цеховой устав — незыблемой норме разночтений; создание пригодной в дело вещи — бутафорскому реквизиту золотоподобных безделиц. Слово, обращенное к богу, — овеществленному слову алхимиков. Вещь как свидетельство бога отменяет вещь как бесплотный ее знак. Деяние, не столько свидетельствующее о деле, сколько указывающее на дело и тем самым опустошающее его.

Совместная, сопряженная жизнь алхимии и собственно средневековой культуры от генезиса до исторической исчерпаемости — впечатляющее свидетельство игры противоположностей, взятых не в частных поворотах средневекового мышления, но в целом — в глобальном общекультурном контексте.

Человек средневековья— арена этой игры, ристалище специфически средневековых противоречий.

Странные вещи творились в этом странном средневековье! Стигматы святого Франциска, сейсмически чуткое прозрение Альберта Великого, угадавшего сквозь даль расстояний (Париж — Кельн) внезапную смерть любимого ученика Фомы Аквинского, «переписка» Роджера Бэкона с давно почившим Авиценной... И только в алхимии чудеса ординарны, теоретически обоснованны. И лишь по странной — чудесной! — случайности не осуществляются. И все-таки именно алхимик — мастер планируемого паракультурного чуда — проявитель золотоподобных стигматов на схваченном порчью ржавчины железе, телепат-прорицатель отцовско-материнского алгоритма ртутно-серного эликсира, вызыватель Гермеса Трижды Величайшего с ночной и лунной ухмылкой из греко-египетских инокультурных потемок... Чернильница, запущенная в черта (а может быть, в бога?).

[141]

Цитируется по изд.: Рабинович В.Л. Образ мира в зеркале алхимии. От стихий и атомов древних до элементов Бойля. М., 1981, с. 132-141.