Главлит (Блюм, 1994)

Шестое июня 1922 г. — одна из самых страшных, роковых дат в истории страны: именно в этот день вышел декрет Совнаркома о создании Главного управления по делам литературы и издательств («Главлит»). «Забыв» о своих обещаниях на заре революции, большевистское правительство восстановило в полном объеме институт тотальной предварительной цензуры, одной из самых жесточайших, которые когда-либо знал мир. Суждено было существовать этому учреждению почти 70 лет.

Одной из главных причин его создания было оживление в книжном деле, особенно частно-кооперативном, в начале Нэпа. Опасение, что издательства выйдут из-под контроля, нарушат монолитность культуры и идеологии, и вызвало появление такого централизованного учреждения. Как уже отмечалось, в предыдущее пятилетие многие инстанции претендовали на роль контролеров печатного слова, но деятельность их была плохо координирована, чем порой и пользовались некоторые авторы и издатели. В партийные органы поступали сигналы о царящем «на этом фронте» беспорядке, жалобы на «конкурентов» и т. п. В «Докладной записке в Оргбюро ЦК ВКП(б) о работе советских органов по делам печати», в частности, отмечалось: «В области регулирования и руководства печатью мы имеем довольно пеструю картину (множественность органов и учреждений)» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 2). Следовало положить этому конец...

Поиски оптимального решения продолжались в течение первой половины 1922 г. Вначале решено было создать такое универсальное цензурное учреждение на базе Политотдела Госиздата, который уже накопил «до-

[82]

статочный опыт» в этой области. Заведующий этим отделом П. И. Лебедев-Полянский разработал «Положение о Политотделе округа», который бы являлся «органом Политотдела Главного управления Госиздата и работал бы по его директивам». Он должен был осуществлять превентивную цензуру, «не допуская изданий явно реакционного направления, к каковым причисляются книги религиозные, мистические, антинаучные, политически враждебные Советской власти; газеты разрешаются только информационно-справочного характера; журналы разрешаются по вопросам литературы, искусства, техники, земледелия и специально научные» (I — ф. 32, оп. 2, д. 2, л. 1).

Но примечательно: одновременно с Госиздатом на роль всеобщего цензора стал претендовать Главполитпросвет Наркомпроса, возглавляемый Н. К. Крупской. Им было разработано встречное положение «О губернских политических комиссиях по делам печати» (6 февраля 1922 г.). В состав каждой губернской политкомиссии должны входить представители от Губисполкома, губполитпросвета и губчека. В их компетенцию входило бы: «просмотр всех заявлений о разрешении книгоиздательств, газет и журналов; наблюдение за деятельностью частных и кооперативных издательств, а также предварительный просмотр всех рукописей, предназначенных: для печати» (Там же, л. 2). Видимо, тогда шла подспудная борьба различных ведомств за раздел сфер влияния: прослышав о новом конкуренте, Политотдел ГИЗа поспешил уже через неделю (13 февраля) разработать и. разослать на места особую «Инструкцию к положению о губернских политотделах по делам печати». Цель их: «наблюдение за частными и кооперативными издательствами и борьба с наводнением рынка любой, политически враждебной Советской власти религиозной, мистической и вообще враждебной нашему строительству новой жизни» (Там же, л. 3): формулировка, как мы видим, предельно широкая. Снова подчеркивалось право Политотделов на просмотр всех рукописей, но в инструкции появилось и нечто новое — упоминание о «последующей цензуре всех произведений печати в Отделениях цензуры ВЧК» с отменой обязательного прежде грифа В. Р. Ц. (Военно-революционной цензуры).

В этом соревновании не победило ни то, ни другое учреждение. Главполитпросвету были отданы во владе-

[83]

ние все массовые библиотеки, и он сыграл самую зловещую роль в «очистке» их от «идеологически вредной» литературы (это самостоятельный сюжет, не входящий сейчас в наши задачи). Политотделу ГИЗа была доверена цензура лишь собственных его изданий. Создано было третье учреждение—Главлит РСФСР при Наркомпросе. Уже упоминавшийся выше автор (М. И. Щелкунов) тогда же, в 1922 г., считал, что последнее обстоятельство будет «гарантировать от приемов, могущих нанести вред культуре страны. В этом его принципиальная разница с цензурными учреждениями чисто полицейского характера, находившимися у нас (до революции) при М. В.Д.» 1. Это, конечно, чистой воды казуистика: как раз в эпоху жесточайшего цензурного террора, в царствование Николая I, Главное управление цензуры подчинялось министерству народного просвещения, и, наоборот, в годы постепенной либерализации ее, закончившейся в начале века отменой предварительной цензуры, она находилась в ведении министерства внутренних дел. В свете дальнейших событий нам станет ясно, что подчинение Главлита Наркомпросу (вплоть до 1936 г.) ничуть не помешало ему нанести величайший «вред культуре страны».

Учитывая важность первого постановления о Главлите, предопределившего на долгие годы направления и сущность его деятельности, приведем сейчас наиболее важные его статьи:

«1. В целях объединения всех видов цензуры печатных произведений учреждается Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе и его местные органы при губернских отделах народного образования.

2. На Главлит и его местные органы возлагается: а) предварительный просмотр всех предназначенных к опубликованию произведений, нот, карт и т. д.; б) составление списков произведений печати, запрещенных к опубликованию.

3. Главлит воспрещает издание и распространение произведений: а) содержащих агитацию против Советской власти; б) разглашающих военные тайны республики; в) возбуждающих общественное мнение; г) возбуждающих национальный и религиозный фанатизм; д) носящих порнографический характер.

4. Освобождаются от цензуры издания Коминтерна,

[84]

губкомов РКП и вся вообще коммунистическая партийная печать, издания Госиздата и Главполитпросвета, научные труды Академии наук.

9. Надзор за типографиями, борьба с подпольными изданиями и их распространением, борьба с привозом из-за границы неразрешенной к обращению литературы.

11. Заведующие типографиями, под страхом судебной ответственности, обязаны неуклонно следить за тем, чтобы печатаемые в их типографиях произведения имели разрешительную визу Главлита» (I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 17—18).

В дополнение к этому положению была разработана «Инструкция местным органам Главлита», которым предписывалось, в частности: не допускать к печати произведений, носящих «явно враждебный по отношению к Советской власти характер», изымать из статей «наиболее острые места (факты, цифры, характеристики), компрометирующие Советскую власть и Коммунистическую партию» 2. Примета времени в том, что эти документы были вполне доступны и особого секрета из них не делали: они публиковались в журналах и бюллетенях Наркомпроса, в сборниках «Основные директивы и законодательство о печати», издававшиеся время от времени с дополнениями до 1937 г. Но, конечно, за кулисами разрабатывались дополнения и уточнения, которые рассылались с грифом «Совершенно секретно» по всем отделениям Главлита.

Из этих документов видно, что инициатива таких поправок исходила из сферы высшего идеологического и политического руководства страной. Верховный цензор Лебедев-Полянский доносил в ЦК партии, что Главлит руководствуется в своей деятельности ДекретомСовнаркома от 6 июня 1922 г. Но, «поскольку по разным причинам, в том числе и политического (подчеркнуто нами — А. Б.) характера, эти принципы не были развернуты, была разработана в партийном порядке, как проект Политбюро, инструкция «О мерах воздействия на книжный рынок». Через Агитпроп ЦК она была прислана в Главлит, и легла в основу его практической деятельности. Сводилась инструкция к следующим положениям:

«А) Главлит в области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвиди-

[85]

рует литературу, направленную против советского строительства; 6) литературу по вопросам философии и социологии ярко идеалистического направления не разрешать; в) литературу по естествознанию явно не материалистического направления не разрешать; г) из детской и юношеской литературы разрешать к изданию лишь литературу, способствующую коммунистическому воспитанию; д) из религиозной литературы разрешать к печати лишь литературу богослужебного характера» (V—ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 16).

В течение 1923 г. положение о Главлите «дорабатывалось» путем издания целого ряда циркуляров. В одном из них, начинавшемся, в отличие от всех прочих, доверительным обращением «Товарищи!», Главлит даже попытался обосновать необходимость самого себя в «новых сложных условиях». «В настоящее время, — говорилось в нем, — все большее значение приобретает печатное слово, одновременно являющееся могучим средством воздействия на настроение разных групп населения Республики, как в наших руках, так и в руках наших противников. Своеобразные условия пролетарской диктатуры в России, наличие значительных групп эмиграции, усилившиеся благодаря Нэпу материальные ресурсы у наших противников внутри Республики, создали благоприятную атмосферу для выступления против нас в печати. Цензура является для нас орудием противодействия растлевающему влиянию буржуазной идеологии. Главлит, организованный по инициативе ЦК РКП, имеет своей основной задачей осуществить такую цензурную политику, которая в данных условиях является наиболее уместной.

Опыт цензурного воздействия выдвигает два основные пути цензурной политики: первый путь — административное и цензурное преследование, которое выражается в закрытии издательств или отдельных изданий, сокращении тиража, наложении штрафа и предании суду ответственных лиц; второй путь — путь умелого идеологического давления, воздействия на редакцию путем переговоров, ввода подходящих лиц, изъятия (!) наиболее неприемлемых, и т. д. (I — ф. 31, оп. 3, д. 1, л. 87).

В другом секретном циркуляре от 21 августа 1923 г. всем цензурным органам рекомендовалось особое внимание обращать на художественную литературу и «безусловно не допускать к печати произведений, пытающих-

[86]

ся в художественной форме исказить лицо нашей революционной общественности, носящих мелкобуржуазный характер и направленных против советского строительства, проводящих чуждую и враждебную пролетариату идеологию» (Там же, л. 1).

Крайне интересен § 4 приложения к протоколу заседания Политбюро ЦК от 6 мая 1923 г. В нем отмечалось, что «цензура наша должна иметь педагогический уклон», нужно «работать с авторами», особенно теми, которые «явно развиваются в революционном направлении»; рекомендовалось не запрещать произведения таких авторов безоговорочно, а «предварительно свести автора с товарищем, который действительно сможет разъяснить ему реакционные элементы его произведения» (Там же, л. 17). Вот так, не более, не менее! Именно в этом заключалось коренное отличие возникшей тоталитарной цензуры от дореволюционной. Последняя, если не считать некоторых эпизодов из эпохи Николая I, хотя порой и очень жестоко, действовала все же исключительно запретительными мерами, не претендуя на педагогическую роль советчика, рекомендующего автору способы «улучшения» текста, создания им «положительного идеала». Джордж Оруэлл в речи «Литература и тоталитаризм», произнесенной в 1941 г., не зная, естественно, процитированного выше документа, с необычайной точностью и выразительностью сформулировал самую суть нового подхода к литературе: «Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать — даже допускать определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать... Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных, по меньшей мере, столь же действенно, как контролирует их поступки» 3.

В полном соответствии с «законом Паркинсона», сфера действий нового учреждения расширялась год от года. Уже в июне 1924 г. редакции журналов и газет получили указание, что все перемещения и изменения в составе редколлегий (не говоря уже о назначении главных редакторов) должны предварительно согласовываться с органами Главлита 4. На эту роль, конечно,

[87]

претендовали также (и в первую очередь) партийные органы, а позднее и органы тайной полиции.

Первоначально Главлиту был поручен контроль, лишь за произведениями печати, да и то, как указана было ранее, не всеми. Контроль за зрелищами, например, исполнялся на первых порах политпросветами, но после некоторой склоки между ними и Главлитом он полностью отошел к последнему: 9 февраля 1923 г. был Декретом Совнаркома создан при нем Комитет по контролю за репертуаром и зрелищами (пресловутый Главрепертком). Ему принадлежало право на разрешение к постановке всех драматических, музыкальных и кинематографических произведений (подробнее см. очерк «Главрепертком»). Сразу же после основания Главлита стали возникать противоречия и даже трения и конфликты между ним и Госиздатом РСФСР. Нарекания со стороны Главлита вызвали некоторые эпизоды, связанные с разрешением книг, «недостаточно идейных» (см. об этом далее). В подавляющем большинстве случаев такие претензии были надуманными: Политотдел ГИЗа и Главлит соревновались между собой в сфере надзора за печатным словом; порою случались и доносы друг на друга в партийные инстанции.

Уже в 1925 г. (8 августа) по настоянию Главлита Коллегия Наркомпроса признала «целесообразным подчинить контролю Главлита всю литературу, то есть издаваемую ГИЗом и другими совпартиздательствами» (IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 10). Заведующий Главлитом писал тогда же в Оргбюро ЦК ВКП(б), что вскоре «предстоит очень сильное расширение деятельности Главлита в связи с уничтожением неподцензурных издательств, передачей контроля над радиовещанием и организацией (в связи с этим) ночной работы» (Там же, л. 16). Естественно, он просил с «нового бюджетного года» резко увеличить штаты цензурных органов.

С 1926 г. им был передан контроль за всеми видами печатной продукции и решительно всех издательств, независимо от их ведомственной подчиненности. Была отобрана поблажка, сделанная первоначально для изданий Академии наук, полностью подчинен ГИЗ. Предварительной цензуре стали подвергаться самые, казалось бы, безобидные вещи — от афиш, плакатов, рекламных объявлений вплоть до пригласительных билетов, почтовых конвертов и спичечных наклеек. Исключения были сде-

[88]

ланы лишь для бухгалтерских кассовых книг, бланков и других канцелярских беловых товаров.

Постепенно в орбиту предварительного контроля вошли не только произведения печати, но и другие средства массовой информации, в частности — начавшее тогда развиваться радиовещание. Была в 1927 г. учреждена должность уполномоченного Главлита на радиостанциях и в редакциях. Здесь возникли непредвиденные сложности, на которые постоянно жалуется Ленгублит в своих донесениях: «Осуществить контроль над широковещанием непосредственно своим аппаратом (он) не в состоянии как вследствие обилия этого материала, так и вследствие технической трудности этого дела»,— доносит он в Москву. Особенно сложен контроль за «живым транслированием». Ленинградская цензура просит отпустить средства на установку двух линейных приемников, а также «договориться с ГПУ об обмене информацией по нарушениям работы на радио» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22). Помимо этого, уполномоченному Гублита на радио предписано было потребовать от руководства «перейти на плановую работу, а планы предоставлять на утверждение Гублита» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22—24).

Власть Главлита была распространена и на граммофонные пластинки. Систематически издавались «Списки граммофонных пластинок, подлежащих изъятию из продажи как запрещенные Коллегией по контролю граммофонного репертуара» (некоторое время была и такая при Главлите). В дальнейшем было предложено ориентироваться на «Каталог граммофонных пластинок производства фабрики «5-летие Октября». Все остальное подлежало предварительной цензуре.

Добралась она даже до стенгазет на предприятиях, в жактах и вузах. В 1927 г. ленинградский Гублит вполне серьезно поставил на заседании 15 марта вопрос: «О контроле над стенгазетами в жактах. Постановили: 1) все выходящие стенгазеты взять на учет Гублита; 2) зарегистрировать; 3) проводить через Гублит утверждение ответственных за стенгазету лиц» (I — ф. 31, оп. 2, д. 54, л. 16—17). Ленинградские цензоры с горечью говорили на заседании о «трудностях», возникающих в этом деле, о «неподконтрольности» ряда стенгазет, и особо отметили: «В тех домах, где коммунистические фракции слабы и влияние их недостаточно, га-

[89]

зета, попав в руки местного «журналиста», может стать просто вредной». Что ж, такое и не приснилось бы даже Джорджу Оруэллу...

Бюрократическая машина подавления слова разрасталась все более и более к «году великого перелома», захватывая в сферу контроля все, что несло хоть какую бы то ни было информацию. Хотя она и называлась «Главлитом РСФСР», ей подчинялись Главлиты всех республик, не говоря уже об отделениях его на местах. Каждый гублит в миниатюре повторял структуру Главлита. Во главе его стоял заведующий (в тридцатых годах он стал называться начальником), его заместители, заведующие отделами — «русским» и «иностранным».

В штат их входили цензоры, которые в духе времена назывались «политредакторами»: именно они осуществляли предварительный просмотр литературы. В специальной инструкции, разосланной местным органам цензуры, рекомендовалось следующее разделение труда между ними: «Товарищи, ведущие цензорскую политредакторскую работу, размежевывают между собой читаемые книги по содержанию. Товарищ, находящийся в курсе экономических вопросов, — читает книги экономического содержания, товарищ, интересующийся художественной литературой (!), — поэзию и беллетристику, и т. д.» 5. От них требовалась «высокая идейность», марксистско-ленинская подготовка; разумеется, все они должны были быть членами партии. От сотрудников Иностранного отдела требовалось знание минимум двух иностранных языков; зато не так жестки были требования обязательной партийности: видимо, это как-то компенсировалось. Как шутил позднее И. Ильф, «пролетарское происхождение заменяет знание иностранных языков»: здесь же, как мы видим, наоборот.

В состав каждого цензурного органа входил Административно-инспекторский отдел, на который были возложены контрольные функции. Инспекторы этого отдела наблюдали за издательствами, типографиями, книжными магазинами и библиотеками. Позже к ним присоединились даже фотографии, штемпельные мастерские и прочие заведения такого рода. Они следили за тем, насколько точно соблюдаются все распоряжения политредакторов, проверяли соответствие выпущенных книг текстам дозволенных к печати рукописей, занимались изъятием запрещенных книг и т. д. К 1926—1927 годам по-

[90]

явился институт окружных, уездных (позднее — районных) и городских инспекторов, которые были уже «универсалами»: они занимались и предварительной цензурой (правда, только местных газет, афиш и прочего мелкого печатного материала); допуск книг к печати им не доверялся, и рукописи, поступившие к ним, должны были пересылаться в вышестоящую инстанцию, и наблюдением за всеми предприятиями книжного рода.

Как свидетельствуют хранящиеся в архиве Ленгублита личные дела таких инспекторов, почти все они имели крестьянское происхождение, закончили только низшую сельскую школу, были надо сказать, не очень даже грамотны, зато все — члены РКП. В губернских (областных) «литах» политредакторы должны были иметь минимум среднее образование, а также некоторый опыт журналистской или партийной работы. Кандидатуры всех сотрудников предварительно согласовывались с органами партии и ГПУ. Они же периодически проводили своего рода переаттестации цензоров с непременным выводом — насколько целесообразно «использовать» каждого из них на таком «ответственном участке идеологической работы». В бывшем партийном архиве (в Смольном) хранится обширное дело под названием «Материалы Комиссии по проверке работников Гублита», работавшей в феврале — марте 1927 г. (VII — ф. 16, оп. 9, д. 10599). Каждому цензору комиссией была дана подробная характеристика, причем акцент в ней ставился не столько на общекультурную и образовательную подготовку цензора, сколько на его классовое происхождение, партийность, преданность идеям коммунизма и т. д. Разумеется, учитывались все его промахи — пропуски вредных книг или фрагментов в них. Приведем некоторые из таких характеристик, сохраняя их неподражаемую стилистику:

«Макаров Владимир Алексеевич, инспектор с 1926 г. (1902 г. рожд.) беспартийный. Сын крестьянина, образование высшее незаконченное. Постановили: как инспектор использован нецелесообразно, будучи беспартийным.

Новиков — зам. зав. Гублитом по литературе, член партии с 1915 г., рабочий без образования, малоразвитый и почти неграмотный (!). Для работы в Гублите, конечно, не годен, она ему не под силу. С посетителями

[91]

разговаривает скверно, в том смысле, что это в свою очередь вызывает толки.

Ильвес Г. — член партии с 1918 г., рождения 1902 г., чувствительная девушка, симпатичный и очень неглупый человек. Прислана в Гублит по просьбе начальника Главлита Лебедева-Полянского, который ухаживал за ней. Раньше была зав. Новгородским гублитом. Работает добросовестно и понимает значение своей работы, в частности, одна из двух редакторов, которые следят за недопущением секретных сведений в печати. Знает все секретные циркуляры и дислокации, не болтлива и в этом отношении безопасна. Образование среднее. Знаний мало».

По мере разрастания «Министерства правды», учреждались должности политредакторов уже непосредственно в самих редакциях крупных издательств, газет и журналов. Такая практика сохранялась вплоть до девяностых годов. Интересно, что жалованье выплачивалось им из средств тех учреждений, продукцию которых они: проверяли. В условиях Нэпа цензурные органы перешли на своеобразный хозрасчет, требуя высокую плату за предварительный просмотр рукописей. Согласно циркуляру Главлита от 20 января 1923 г., «книжные издания, подлежащие предварительной цензуре, должны оплачиваться установленным полистным сбором в размере 1 р золотом за каждый печатный лист» 6. В архивах сохранились многочисленные жалобы издателей, кинематографистов, эстрадников, театральных деятелей на непомерные расходы, вызываемые такой практикой. Цензурной пошлиной облагались не только рукописи книг (которые, кстати, могли быть и запрещены к изданию), но и драматические произведения — по 1 р. золотом с каждого разрешенного акта пьесы, и даже эстрадные номер а — 0,1 р. с каждой исполняемой песни, куплета, миниатюры, танца и проч. (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 192, л. 1—67).

В течение первых десяти лет (1922—1931) во главе Главлита стоял упоминавшийся уже не раз Павел Иванович Лебедев-Полянский. Окончив Владимирскую духовную семинарию, он стал в начале века профессиональным революционером, примкнул к большевикам. Естественно, после октября 1917 г. карьера ему была обеспечена: в 1918—1920 гг. он руководит печально знаменитым «Пролеткультом», становится правительствен-

[92]

ным комиссаром Литературно-издательского отдела Наркомпроса. После организации ГИЗа РСФСР занимает в нем ведущие должности, возглавляя, в частности, его Политотдел.

Это был, как мы видим, вполне подготовленный товарищ; понятно, что ему и поручили создание Главлита и руководство им. Одновременно он активно сотрудничает в печати 20-х годов, выступает в роли литературного критика, нещадно громя лучших писателей того времени за «отступничество», «внеклассовый подход» и прочие грехи: не случайно автор единственной и сугубо апологетической книги о нем назвал ее «Критик-боец» (Яковлев Б. Критик-боец. (О П. И. Лебедеве-Полянском). М., 1961). Его цензурные отзывы и резолюции на донесениях сотрудников по ведомству мало чем отличаются от опубликованных им статей — как по стилю, так и по содержанию. Вскоре и вполне справедливо он завоевал себе в литературных кругах «славу» настоящего цензурного цербера. Как рассказывали мне старые литераторы, в своем кругу они называли его тогда не иначе, как «Лебедев-Подлянский». Служил он не за страх, а за совесть, проявляя себя крайне ортодоксальным коммунистом. После 1932 г. он ушел на академическую работу, возглавлял одно время Институт русской литературы, писал и публиковал труды по истории русской революционно-демократической критики, в основном а возлюбленных им, как и всей официальной идеологией, Добролюбове, Писареве и других радикалах-шестидесятниках. В конце своей жизни он был, наконец, удостоен звания полного академика; как уже отмечалось во «Введении», это немало способствовало выяснению всей подноготной деятельности и его лично, как главного цензора, и всего Главлита, поскольку, согласно статусу, все его бумаги поступили после смерти в Архив Академии наук и среди них оказалось немало для нас интересного и поучительного.

Так было создано «Министерство правды»... Рассмотрим теперь самый механизм его работы.

[93]

Цитируется по изд.: Блюм А.В. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. 1917-1929. СПб., 1994, с. 82-93.

Примечания

1. Щелкунов М. Законодательство о печати за 5 лет. Кр. очерк // Печать и революция. 1922. № 9— 10. С. 185.

2. Сахаров С.И. Законы о печати. М., 1923. С. 29.

3. Оруэлл Д. Скотный Двор. Сказка. Эссе. Статьи. Рецензии. М., 1989. С. 99.

4. Действующее законодательство о печати. М., 1927. С. 39.

5. Инструкция Главлита его местным органам//Бюллетени, официальные распоряжения и сообщения Наркомпроса. 1922. № 1. С 13

6. Там же. 1923. № 8. С. 5.