Религиозные войны (Манфред, 1972)

Мы стоим, таким образом, у порога тех неурядиц, которые потрясали Францию в течение всей второй половины XVI века и которые принято называть религиозными войнами, хотя современники предпочитали другое и более верное название — гражданские войны.

В истории Европы XVI века нет другого события, которое было бы так запутано различными течениями буржуазной науки XIX века, как религиозные войны. Самое название их — дань тому направлению, которое хотело свести понимание реформационных движений XVI века к столкновению вер и не желало в борьбе религиозных течений видеть великие социальные потрясения, неустранимую для всякого антагонистического общества борьбу клас-

[187]

сов. Религия, как мышление об абсолютных ценностях была для этого века единственно возможным выражением общности классовых интересов, и именно поэтому она стала идеологией борьбы и знаменем, под которое собирались в классовом отношении одинаково заинтересованные люди. Захватывая человека целиком, задевая все важнейшие стороны его существования, классовые конфликты находили свое выражение в терминах борьбы за абсолютные ценности, за вечное спасение от мук ада, за царствие божие, для одних — там, в потустороннем мире, для других — здесь, на земле. Но историк совершил бы принципиальную ошибку, если бы поддался искушению упростить содержание событий, представив их только в виде борьбы двух вероисповеданий. Он совершил бы ошибку уже по одному тому, что даже современники этих событий, как ни были для них важны вопросы веры, видели в ней часто лишь предлог для выступлений и борьбы за свои интересы.

XVI век — это время, переходное от феодализма к капитализму, время, когда большие народные массы приходят в движение. Интересы не только классов в целом, но и отдельных слоев и групп переплетались самым неожиданным и причудливым образом. Можно утверждать, что даже самим современникам были ясны лишь непосредственные цели борьбы и ошибки политической ориентации для человека этого времени были чрезвычайно легки. Пытаясь понять французскую действительность второй половины XVI века, мы не должны забывать тех трудностей, на которые указывал Энгельс в своем объяснении причин Реформации и Великой крестьянской войны в Германии первой половины того же XVI века «...Разные сословия империи,— говорит он,— ...составляли чрезвычайно хаотическую массу с весьма разнообразными, во всех направлениях взаимно перекрещивающимися потребностями. Каждое сословие стояло поперек дороги другому и находилось в непрерывной, то скрытой, то открытой борьбе со всеми остальными. Тот раскол всей нации на два больших лагеря, который имел место в начале первой революции во Франции,... был при тогдашних условиях просто невозможен...» И Энгельс знаменательно прибавляет, что этот раскол нации на два больших лагеря «мог бы лишь приблизительно (курсив наш.— Ред.) наметиться только в том случае, если бы восстал низший, эксплуатируемый всеми остальными сословиями слой народа: крестьяне и плебеи» *. Это последнее условие осуществилось, как известно, в великом крестьянском движении в Германии, но оно отсутствовало в XVI в. во Франции.

_________

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 357-358.

[188]

В гражданской войне второй половины XVI в. принимало участие плебейство, но почти никакого участия не принимало крестьянство, а между тем состав и положение плебейства во Франции едва ли были иными, чем в Германии. Так же, как и в Германии, вне крестьянского восстания плебейская оппозиция в силу своей чрезвычайной разношерстности «выступает в политической борьбе не в качестве партии, а лишь в виде шумной, склонной к грабежам толпы, которую можно купить и продать за несколько бочек вина и которая плетется в хвосте у бюргерской оппозиции» 6.

Во Франции бюргерская оппозиция, не прошедшая через горнило крестьянского восстания, выступает самостоятельно; «она... требует восстановления монополии городского ремесла в деревне, поскольку возражает против сокращения городских доходов за счет отмены феодальных повинностей в городской округе и т. д.; словом, в той мере, в какой она самостоятельна, она реакционна и подчиняется своим собственным мелкобуржуазным элементам, исполняя тем самым характерную прелюдию к той трагикомедии, которую вот уже в течение трех лет разыгрывает современная мелкая буржуазия под вывеской демократии»7. Эта мысль Энгельса особенно важна для тех, кто изучает эпоху гражданских войн во Франции. Здесь, быть может, даже больше, чем в Германии, борьба между свободной и цеховой привилегированно-корпоративной промышленностью заставляла представителей последней в своих выступлениях быть прямо реакционными, несмотря на весь свой внешний демократизм. Это было характерно и для парижской мелкой буржуазии, составлявшей ядро католической лиги, и для гугенотской демократии юга Франции. Надо каждый раз внимательно присматриваться к существу движения для того, чтобы не быть введенным в заблуждение ложным демократизмом.

Если таковы трудности понимания событий, рассматриваемых по существу, то они становятся еще большими от путаницы в оценке их последующей историографией, в особенности буржуазными историками XIX в. Чрезвычайная сложность движения, непопулярность последних Валуа, уродов и дегенератов, попавших случайностью рождения на престол Франции; поддержка гугенотскими вождями нидерландских революционеров, поднявших буржуазную революцию против испанского деспотизма; ореол мученичества, окружающий таких действительно выдающихся людей, как вождь гугенотов адмирал Колиньи,— все это давно уже приводило историков к часто диаметрально противоположным оцен-

_____

*  Там же, стр. 355.

** Там же, стр. 355—356.

[189]

кам религиозных воин в целом, гугенотского движения в частности. Достаточно в качестве образца привести два мнения, дающих противоположную оценку гугенотскому движению.

Мишле, писавший свою знаменитую «Историю Франции» в преддверии буржуазной революции 1848 г , видел в Реформации вторую после христианства ступень во всемирно-историческом развитии движения человечества к свободе. Радикальная буржуазия, к которой принадлежал Мишле, готова была рассматривать всю историю как непрерывное нарастание той ценности, которую ее предшественница, революционная буржуазия XVIII в. провозгласила неотъемлемой принадлежностью, естественным правом человека и гражданина — свободы. Для него гугеноты — это славные защитники свободы, подающие через цепь веков руку героям Французской революции. Героем романа, написанного Мишле (а его история более похожа на роман, нежели на историю), был Колиньи, вождь гугенотов, «идол провинциального дворянства» — единственный человек, который, по мнению Мишле, с гениальной ясностью и трезвостью видел истинные интересы Франции и развил программу ее величия — завоевание Америки, создание в ней протестантской Франции, борьбу с Испанией в Нидерландах, и, следовательно, помощь нидерландским революционерам. Гугенотская Франция кажется историку зародышем Франции «голландской», началом революции, одержавшей свою первую победу в Нидерландах и закончившейся во Франции деятельностью Дантона и Робеспьера.

Наш соотечественник Лучицкий в своем труде, посвященном первому периоду религиозных войн во Франции, видит в гугенотском движении, взятом в целом, типичное проявление феодальной реакции, направленной против абсолютизма и централизма. «Намерен,— говорит он в предисловии к своей книге,—...с возможной полнотой представить фазы развития той борьбы, роковые последствия которой чувствуются во Франции еще и теперь и которую старые средневековые элементы: феодальная аристократия, городские общины и даже целые провинции, являющиеся как выражение стремления к местной независимости, к самоуправлению, вели с той новой силой, которая обнаружила признаки жизни еще в XII в. и которая в течение четырех или пяти веков успела развиться до того, что в состоянии была в значительной степени затянуть тот узел, который должен был задушить старую оппозицию, вечно брюзжащую, вечно недовольную, вечно готовую начать ссору... Я говорю о той централизации, которая с неудержимой силой, хотя и медленно, пускала корни во французской почве, невырванные из нее, несмотря на благородные усилия лучших людей, даже и доселе, о поглощении властью короля местной и личной независимости, с ее стеснительными формами;

[190]

часто ложившимися тяжелым бременем на народ, с ее узким эгоистичным духом» *.

Для нас задача установления объективного значения гугенотского движения становится еще более сложной, если мы вспомним, что французская Реформация, ставшая идеологическим выражением борьбы гугенотов, была кальвинистской реформацией, а кальвинизм был, по выражению Энгельса, идеологией «самой смелой части тогдашней буржуазии» **. И подтверждением этого как будто является тот несомненный факт, что, когда в 1685 г., вслед за отменой Нантского эдикта, последовало изгнание гугенотов из Франции, изгнанной оказалась главным образом зажиточная буржуазия, унесшая с собой на чужбину огромные капиталы и предпринимательские навыки.

Тем не менее точка зрения Лучицкого ближе к истине, чем точка зрения Мишле. Самый факт реакционного значения гугенотского движения нисколько не противоречит утверждению Энгельса, ибо французские кальвинисты, или, как их называли современники, «гугеноты религиозные», не совсем одно и то же, что «гугеноты политические» — действительно активные участники религиозных войн во Франции. Реформация, оказавшаяся во Франции по социальному составу буржуазной и частью плебейской, но никогда не ставшая крестьянской, была слишком слаба и не способна на вооруженное выступление. Те же слои, которые выступали с оружием в руках, были организаторами и деятелями борьбы г борьбы, имевшей место во Франции во второй половине XVI в.,— это в первую очередь дворяне, лишь временно влившиеся в среду кальвинистов. Они воспользовались организационными формами кальвинистской церкви, но в массе были мало затронуты ее учением. Когда в конце века их ставка была бита и их притязания окончательно провалились, они снова стали переходить массами в королевскую, т. е. католическую веру, тем самым обнажив первичный, подлинный кальвинистский, т. е. буржуазный фундамент французской Реформации.

Здесь намечается принципиальная разница между гугенотским движением во Франции и Реформацией в Германии. В последней мощное крестьянское восстание грозило феодализму возможной буржуазной революцией, хотя эта возможность оказалась неосуществленной и объективно Реформация усилила феодальных князей. Во Франции, при отсутствии широкого крестьянского движения, инициатива сразу оказалась в руках тех, кто претендовал на роль, аналогичную германским князьям, но их успеху проти-

_____

* И.В. Лучицкий. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции. ч. 1, Киев, 1871, стр. 1-11.

** К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 308.

[191]

воречило все предшествующее развитие Франции, тот союз между горожанами и королевской властью, который создал политическое единство Франции и теперь, в XVI в., еще раз отстоял это единство от кандидатов на роль «французских князей» по примеру князей германских.

С другой стороны, мы меньше всего можем сближать, как это делал Мишле, гугенотское движение с Нидерландской революцией, хотя такие аналогии с точки зрения методологической вполне допустимы. Но мы должны иметь в виду, что в Нидерландской революции классом-гегемоном была буржуазия и ее борьба с испанским деспотизмом была подлинно буржуазной революцией. Иным было положение во Франции, где буржуазия не решилась взяться за оружие, не имея поддержки крестьянства, и борьбу начало дворянство, преследуя свои, отнюдь не буржуазные цели, и оно осталось до конца вдохновителем и руководителем движения, а все остальные группировки были лишь в большей или меньшей степени его соучастниками. Но будучи втянутыми в борьбу, одинаково тяжелую для всех, и буржуазия, и крестьянство, и плебейские элементы городов вносили в нее свои собственные требования, защищали свои собственные классовые интересы и, вследствие этого, крайне усложняли обстановку. Главные виновники и зачинщики вынуждены, были менять свое поведение, а в конце концов — и вовсе прекратить борьбу перед лицом народных восстаний.

Если уж искать аналогий, то события второй половины XVI века во Франции можно сопоставить с событиями не в Нидерландах, а в Германии, и притом в период после крестьянской войны, когда разбитое крестьянство сошло на нет как сила, способная повернуть колесо истории. Во Франции оно не было разбито, но оно в тот период и не способно было на общее революционное выступление. Господствующий класс, распавшийся на ряд группировок, мог до поры до времени спокойно предаваться склокам и раздорам и вести борьбу за власть. В результате этой борьбы могла очутиться у власти вместо одной группы другая, но ничего не менялось в классовом существе этой власти. «Возьмите,— говорил В. И. Ленин в 1919 году, — старое крепостническое дворянское общество. Там перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой» *. Поэтому позиция дворянства как накануне, так и во время гражданских войн должна быть рассмотрена в первую очередь.

_________

* В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 37, стр. 443.

[192]

Цитируется по изд.: История Франции. (отв. ред. А.З. Манфред). В трех томах. Том 1. М., 1972, с. 187-192.

Яндекс.Метрика