Неолитическая революция (Подольный, 1977)
И вот наконец мы подходим к процессу, который продолжался сотни и даже тысячи лет, но тем не менее получил у историков и археологов название революции,— потому, вероятно, что этот период оказался сравнительно краток, если учесть, какие гигантские преобразования произошли на его протяжении. До сих пор человек, при всей его изобретательности, при всех его бесчисленных умениях, только брал у природы то, что она отдавала, брал, но не создавал. О его хозяйстве так историки и говорят: присваивающее.
Люди охотились на диких животных, собирали дикорастущие растения. Мир вокруг их жилищ был диким. Главным способом воздействия на природу было для них истребление ее представителей. Люди действительно брали, присваивали — и только. А во время неолитической революции совершился переход к хозяйству производящему. И первым шагом здесь было, по мнению большинства историков, возникновение земледелия, хотя часть ученых полагает, что земледелие и скотоводство возникли одновременно или почти одновременно.
Многие области планеты за одну, две, максимум четыре тысячи лет изменились до неузнаваемости. Мир собирателей и охотников был поразительно не похож на наш. Ни полей, ни пастбищ с пастухами. И жило в этом мире поразительно малое, на нынешний взгляд, число жителей. На целую Англию тысяч семь человек, примерно то же — на плодороднейшую Молдавию. Чуть людей становилось больше — голод и эпидемии начинали свою страшную работу. Такая получалась география населения.
[55]
И вот — переход к земледелию и скотоводству. В ставшем земледельческим Египте жило больше людей, чем во всем мире за три-четыре десятка столетий до этого. Долина Нила оказалась способна прокормить миллионы людей, а в мире охотников и собирателей всего-то насчитывалось, по мнению антропологов, примерно от одного до трех миллионов обитателей. Есть ученые, склонные несколько снизить первую цифру, и другие, увеличивающие вторую; вероятно, в плохие для планеты годы численность ее разумных жителей падала до сотен тысяч, но даже в лучшие охотничьи десятилетия она вряд ли могла доходить до многих миллионов. Присваивающему хозяйству не под силу было бы их прокормить.
Другое дело — хозяйство производящее. Вот один, пусть поздний, относящийся уже к эпохе цивилизации, пример. В Шумере (эта страна была расположена в Месопотамии, в междуречье Тигра и Евфрата, на территории нынешнего Ирака) в III тысячелетии до н. э. на про-питание мужчины полагалось в месяц 36 килограммов зерна, женщины (или ребенка) — 18 килограммов. На семью из двух мужчин и четырех женщин (или детей) требовалось меньше 2 тонн зерна в год. При шумерских урожаях для пропитания трех таких семей хватало зерна, собранного с 1 гектара. Между тем для обработки этого гектара в год требовалось лишь 40—50 рабочих дней.
Что следует из этих цифр? Во-первых, понятно, как возрастала плотность населения. Во-вторых, у общества оказалось огромное количество рабочей силы, а это стало основой развития ремесел, средством осуществления грандиозных ирригационных проектов, расцвета культуры и искусства. Это сделало в дальнейшем возможным появление на Земле цивилизаций.
Советские этнографы С. А. Арутюнов и А. М. Хазанов в статье, посвященной неолитической революции, называют такие цифры. Во время палеолита на территории Франции жило, по некоторым подсчетам, от 5 до 15 тысяч человек. «В эпоху же развитого неолита, около пяти ты-сяч лет назад, население Франции составляло 5 миллионов, а в наши дни здесь живет примерно 50 миллионов человек. Значит, за последние пять тысяч лет население этой страны увеличилось всего в десять раз, а за такой же срок при переходе от палеолита к неолиту, от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству выросло в тысячу раз! Есть народная пословица: один ум хорошо, а
[56]
два лучше. А здесь на смену каждому прежнему уму пришла тысяча новых и тысяча новых пар рук на смену прежней паре».
Неолитическая революция началась в Передней Азии, довольно быстро перебросилась оттуда на юго-запад — в Египет и на северо-запад — на Балканы.
Земледелие и скотоводство возникли также в Юго-Восточной и Восточной Азии. Зависело ли их возникновение в этих районах от западного, переднеазиатского центра, точно неизвестно; большинство ученых полагает, что восток тут отставал по крайней мере на одно-два, а то и больше тысячелетий. Америка отставала тысячелетия па четыре, однако, по-видимому, пришла к земледелию самостоятельно. Кстати сказать, этот последний факт ясно говорит о решающей роли социального развития в переходе к производящему хозяйству: природные условия, в которых возникли американские земледельческие культуры, отличались от переднеазиатских, однако земледелие развивалось и в Америке.
И все же общих природных черт на Западе и Востоке достаточно много. Прежде всего и Передняя Азия, и Центральная Америка (как и восток и юго-восток Азии) «пре-доставили» своим обитателям растения, которые те смог-ли сделать культурными. Мало того, во всех (или почти во всех) районах самостоятельного или полу-самостоятельного возникновения земледелия природа словно на-рочно позаботилась создать мощные «полигоны» для обучения людей земледелию — обширные естественные поля дикорастущих злаков.
В Передней Азии такие поля появились в связи с тем, что климат здесь в пору, предшествовавшую неолитической революции, становился все более засушливым и лес решительно вытеснялся степью. (Совсем недавно мнение об изменениях климата перед началом неолитической революции решительно оспаривалось рядом ученых. Сейчас, однако, найдены убедительные доказательства такой точки зрения.) Это изменение климата, по мнению крупного английского историка и археолога Гордона Чайлда, и подтолкнуло человечество к неолитической революции (этот термин, кстати, сам Чайлд и предложил).
Поля злаков были для человека одним из немногих приятных «сюрпризов», преподнесенных усыханием почв. Гораздо больше было сюрпризов неприятных, и они вы-
[57]
звали, по Чайлду, массовое скопление людей в немногих местах, остававшихся благоприятными для жизни.
В жизни этих людей собирательство играло, как уже было и десятки тысяч лет назад, большую роль, чем охота. Но это было совсем другое собирательство — усложненное, со специальными «жатвенными ножами».
Арутюнов и Хазанов в уже упоминавшейся статье указывают, что оседлость в отдельных местах Передней Азии началась еще до земледелия, на основе сбора урожая злаков, которые человек еще не сеял, но о которых мог заботиться (как заботились на глазах ученых XIX века индейцы Великих озер о зарослях дикого риса, отгоняя от них птиц и оставляя часть растений нетронутыми для самосева).
Со временем населению, скапливающемуся в благодатных для жизни местах, диких злаков стало не хватать — возможно, из-за все учащающихся засух.
Переход к земледелию был, видимо, постепенным, может быть, незаметным для одного-другого поколений. Один год сеяли, другой год виды па урожай дикорастущих были так хороши, что о севе забывали. Но учащавшиеся засухи потребовали в конце концов регулярного Занятия земледелием, возможно почти с самого начала связанным, как предположил этнограф Б. В. Андрианов, с искусственным поливом или обводнением участков. Возникновение земледелия в Мексике тоже оказалось, как и в Азии, связано хронологически с общим потеплением в Центральной Америке и наступлением засушливого периода. И здесь тоже изменение климата погубило либо отогнало к северу многих крупных животных — привычную охотничью добычу, заставив людей искать новые источники пищи.
Надо отметить, что и в Передней Азии, и в Америке земледелие, судя по результатам раскопок, возникает прежде всего в предгорных районах. Согласно концепции академика II. И. Вавилова, это не случайно: именно горные районы тропиков и субтропиков (как показал Вавилов) богаты растениями, годными для превращения их в культурные.
Население Америки и больших областей Евразии ис-пользовало резко различные наборы сельскохозяйственных культур: в одном случае (сокращаю перечисления до минимума) — кукуруза, картофель, фасоль, помидоры; в другом — пшеница, ячмень, огурцы, капуста; в третьем — просо, рис, апельсины и т. д. Это, конечно, зависело от
[58]
«фондов», выделенных материками. Различия в наборе растений на общественном развитии, по-видимому, сказались мало. А вот отсутствие в Центральной и Южной Америке животных, которые могли бы тянуть плуг и тащить телеги, для судьбы американских цивилизаций оказалось, по-видимому, очень существенным. При всем своем искусстве мексиканские и перуанские земледельцы так и не смогли перейти к высшему типу земледелия — пашенному, что, конечно, затормозило развитие общества.
Отсутствие годных для окультуривания растений в Австралии до прихода сюда европейцев многие исследователи рассматривают как один из важных факторов, вызвавших отставание австралийских аборигенов. Другие ученые, напротив, видят у некоторых племен австралийцев признаки близости к открытию земледелия и полагают, что некоторые австралийские растения могли бы стать огородными.
Но, надо сказать, европейцы пришли в Австралию несравненно более бедную в природном отношении, чем она была еще за три — четыре тысячи лет до того. Не так давно в Австралии произошла подлинная климатическая катастрофа: наступил период продолжительных засух, и резкое усыхание почв тяжело отразилось и па растительном и животном мире материка, и на человеке.
Люди, однако, в конце концов приспособились к этим изменениям, но — ценой потери многих культурных достижений.
Похоже, что эта катастрофа, если сравнивать ее с переднеазиатской, ставшей толчком для неолитической революции, была слишком стремительна. В Азии человеческое общество успело, «перегруппировавшись», начать контрнаступление на природу, в Австралии же натиск последней был слишком силен, и австралийцы смогли только отступить.
Цитируется по изд.: Подольный Р. Дети земли. М., 1977, с. 55-59.